Ecce homo. Опыт самоидентификации

Этот город существует уже так долго, что писать о нем как-то неловко — все слова уже давно сказаны, и неоднократно. Что ни скажи, окажется повторением, тусклым отражением, слабеющим эхом. Да что там слова, любое действие, любой факт, наблюдаемый здесь и сейчас, неизбежно окажется повторением события, уже не раз случавшегося на этой земле. И если даже не дословным повторением, то — отражением случившегося некогда поблизости. Потому как вопреки географии расположившийся на краю сразу нескольких ойкумен (египетской, вавилонской, финикийской, европейско-средиземноморской) Иерусалим оказался местом скрещения их судеб, параболическим зеркалом, концентрирующим световые импульсы от этих разных источников и закручивающий их в воронку истории; воронку, горлышко которой уходит туда, куда не дано заглянуть ни одному смертному. Не случайно действие лучшего романа о времени и сути истории разворачивается именно здесь, на земле ханаанской:

«Прошлое — это колодец глубины несказанной. Не вернее ли будет назвать его просто бездонным?... Чем ниже спустишься в преисподнюю прошлого, тем больше убеждаешься, что первоосновы рода человеческого, его истории, его цивилизации совершенно недостижимы...» Томас Манн «Иосиф и его братья».

Иерусалим — не самый древний город, но ставший архетипом любого города (в этом ему подобен разве что Рим). Город, в котором отразились все другие города. Место, откуда хорошо видны любые времена и любые события, повторяющиеся и отражающиеся друг в друге истории: умирающий и воскресающий Озирис (он же — сгорающий и восстающий из пепла Феникс, растерзанный и воскресший Адонаи или Адонис, распятый и восставший из мертвых Иисус); всемирный потоп (сколько всего их было, этих потопов); Каин, убивающий брата Авеля, Иаков, крадущий первородство у брата Исава. И истоки человечества, если они вообще различимы, тоже виднее отсюда, наверное.

Может, именно за этим я прилетел в Иерусалим на три осенних дня? Что, собственно, я хотел найти? Не самый красивый город — архитектурное великолепие стоит поискать в других местах. Ну, разве что с Масличной горы можно полюбоваться панорамой старого города, да и взгляд в противоположном направлении — от стен города на Гефсиманию — радует. Куббат ас-Сахра (Мечеть Скалы) венчает Храмовую гору, откуда Мухаммед был вознесен на небо, приковывает внимание золотом огромного купола. Зрелище величественное и помпезное. Башня Давида, сооружение не столь красивое, но вызывающее чувство удовлетворения своей основательностью. Пожалуй, все красоты можно перечесть по пальцам одной руки.

Святыни трех великих религий меня, агностика (если уж не совсем атеиста), впечатляют мало. Стоя на виа Долороза, я никак не могу поверить, что у меня под ногами — «те самые камни, по которым две тысячи лет назад!» Не могу хотя бы потому, что «те самые камни» (если даже это были камни, а не утоптанная земля: Иерусалим не был римским городом с его неизменными мостовыми, вряд ли кто замостил окраинную улочку) за две тысячи лет погребены под четырехметровым культурным слоем. Об этом свидетельствуют и раскопки тут же — возле дома Анны. А если б даже и «те самые»? Какое отношение может иметь стертый камень к произошедшей две тысячи лет назад трагедии? Трагедии непонимания и непонятости. Куда меньшее, чем непонимание, наблюдаемое здесь и сейчас и ведущее к бесконечной распре иудеев, христиан, мусульман. Меня не слишком волнует вопрос о подлинности «тех самых камней», даже о достоверности «тех самых событий». Гораздо более важным кажется понять, почему люди столь разные и почему не могут — со времен Авеля и Каина — понять друг друга. В конце концов, это и вопрос о том, что есть человек. Наполнение содержанием отчеканенной здесь же формы: «Ecce homo». В итоге это и вопрос самоидентификации: кто я? И почему бы не попытаться ответить на него именно здесь, в Иерусалиме. Самое подходящее место для русского еврея, космополита и безбожника.

Надо сказать, что о своем половинчато-еврейском происхождении я до сих пор вспоминал только вынуждено: когда о национальности мне напоминали либо антисемиты, либо сдвинутые на еврействе и иудаике соплеменники. А в остальное время вопрос о национальной принадлежности ставил меня в тупик, заставляя припомнить дедушку — полуузбека-полукитайца. Может, в Израиле «торкнет»? И вот я здесь. Оглядываюсь вокруг, мысленно стараясь отделить туристов от местных, затем поделить местных на евреев, арабов, армян, а затем прибавить к местным евреям — евреев приезжих. Арифметика превращается в алгебру, теория дает фундаментальный сбой, так как очерченное таким методом подмножество, которое следовало бы именовать словом «евреи», оказывается менее однородным, чем изначальная тотальная совокупность. С кем себя отождествить бы?

Вот неподалеку от Стены Плача большая группа темнокожих граждан в белых балахонах, чалмах и фесках — поют, притопывая, что-то говорят радостно в микрофон: это эфиопские евреи, приехавшие на прародину.

Неподалеку — большое интеллигентное семейство (мужчины в черных костюмах, женщины — в нарядных европейских платьях). Такие лица были бы весьма уместны в Тбилиси, в аристократическом Ваке. Все правильно: грузинские евреи, о чем свидетельствуют черные с серебряной оторочкой кипы; родственники сопровождают молодоженов в свадебном путешествии.

В канун шабата у Западной стены Храма тут и там группы сефардов исполняют бар-мицву — обряд совершеннолетия достигших 13 лет мальчиков. Смуглые мальчуганы с изумительными темно-карими глазами, в наброшенных на плечи талитах и тфилинах на лбах с радостным осознанием важности момента несут свитки торы.

Солдаты ЦАХАЛа — парни и девчонки, с оружием и без, тоже тусуются на площади. Кто-то молится, кто-то фотографируется. Если честно, то если б не кипа, никогда б мне не отличить сефарда (будь то сабр или олим) от араба.

Ну и, конечно, ближайшие мне «родственники» — ашкенази. Внимание обращаю, конечно же, в первую очередь на хасидов. Черные лапсердаки, черные шляпы (а по случаю шабата — круглые меховые шапки, это в 30-градусную жару!), непременные пейсы и бороды... Уж не знаю почему, но у большинства какой-то карикатурный вид — точь-в-точь как у «агента сионизма» на рисунках Кукрыниксов, сладкий сон антисемитов. Может, это я такой злой? Но впечатление усугубляется, стоит зайти в галерею слева от Стены — тут молятся ортодоксы. Масса черно-белых бородатых мужчин стоит с книгами в руках, бормочет молитвы, быстро и резко покачивая корпусом вперед-назад. Будто невидимый кукловод-дилетант резко дергает за ниточки...

Я равнодушно-скептично отношусь к религии, к любой религии. Обряды индуизма и буддизма вызывают любопытство туриста или интерес исследователя, намаз в Иране или Иордании воспринимается как обыденная составная часть окружающего пейзажа, без удивления или раздражения. Суетливая толчея паломников-христиан в Храме Гроба Господня вызывает легкое недоумение: стоит ли класть поклоны и лобызать камень, на котором — по неподтвержденным преданиям, стоял крест? Бог, если он есть, не здесь, не в этом камне, независимо от подлинности реликвии.

А вот нервная, дерганая молитва евреев почему-то вызвала отторжение, хотя чем она хуже или лучше молитв всех иных? Может, тут дело в том, что мандала и лингам Шивы, «ом манне педме хум» и даже намаз воспринимаю как этнографическую экзотику, компонент чужой цивилизации, не имеющей ко мне прямого отношения (вернее, это я к тем культурам отношения не имею). А тут — евреи, вроде бы соплеменники, вроде — такие же, как и я. Так зачем им этот морок? Зачем сей странный обряд? Я чего-то не понимаю? Или они не понимают? То ли они «неправильные», то ли я «неправильный». Но между нами — стена. Стена непонимания, а не Стена Плача.